«Наедине с осенью»
Осень в этом году стояла сухая и
теплая. Березовые рощи долго не
желтели. Долго не увядала трава. Только
голубеющая дымка затягивала плёсы на
5Оке и отдаленные леса.
Я плыл на лодке вниз по реке и вдруг
услышал, как в небе кто-то начал
осторожно переливать воду из звонкого
стеклянного сосуда в другой такой же
10сосуд. Вода булькала, позванивала,
журчала. Звуки эти заполняли всё
пространство между рекой и небосводом.
Это курлыкали журавли. Большие косяки
журавлей тянулись один за другим прямо
15к югу. Они уверенно и мерно шли на юг,
где солнце играло трепещущим золотом в
затонах Оки, летели к теплой стране с
элегическим именем Таврида.
По береговой проселочной дороге ехал
20грузовик. Шофёр остановил машину,
вышел и тоже начал смотреть на
журавлей. Потом забрался в кабину, но
долго не заводил мотор, должно быть,
чтобы не заглушать затихающий
25небесный звон. Он открыл боковое
стекло, высунулся и все смотрел и
смотрел, никак не мог оторваться от
журавлиной стаи, уходившей в туман. И
все слушал плеск и переливы птичьего
30крика.
Один московский журнал попросил
меня написать статью о том, что такое
«шедевр», и рассказать о каком-нибудь
литературном шедевре. Иначе говоря, о
35совершенном и безукоризненном
произведении.
Сейчас, на реке, я подумал, что шедевры
существуют не только в искусстве, но и в
природе. Разве не шедевр этот крик
40журавлей и их величавый перелет по
неизменным в течение многих
тысячелетий воздушным дорогам?
Каждый лист был совершенным
творением природы, произведением её
45таинственного искусства, недоступного
нам, людям. Этим искусством уверенно
владела только она, только природа,
равнодушная к нашим восторгам
и похвалам.
50Мы окружены шедеврами. Мы не сразу
замечаем, как осветляют они нашу жизнь,
какое непрерывное излучение – из века в
век – исходит от них, рождает у нас
высокие стремления и открывает нам
55величайшее хранилище сокровищ – нашу
землю.
Каждая встреча с любимым шедевром –
прорыв в блистающий мир человеческого
гения. Она вызывает изумление и радость.
60Не так давно в легкое, чуть морозное утро
я встретился в Лувре со статуей Ники
Самофракийской. От нее нельзя было
оторвать глаз. Она заставляла смотреть на
себя.
65Это была вестница победы. Она стояла
на тяжелом носу греческого корабля – вся
во встречном ветре, в шуме волн и в
стремительном движении. Она несла на
крыльях весть о великой победе. Это было
70ясно по каждой ликующей линии ее тела и
развевающихся одежд.
За окнами Лувра в сизом, белесоватом
тумане серела парижская зима – странная
зима с морским запахом устриц,
75наваленных горами на уличных лотках, с
запахом жареных каштанов, кофе, вина,
бензина и цветов.
Лувр отапливается калориферами. Из
врезанных в пол красивых медных
80решеток дует горячий ветер. Он чуть
попахивает пылью. Если прийти в Лувр
пораньше, тотчас после открытия, то вы
увидите, как то тут, то там на этих
решетках неподвижно стоят люди,
85главным образом старики и старухи. Это
греются нищие. Величавые и зоркие
луврские сторожа их не трогают. Они
делают вид, что просто не замечают этих
людей, хотя, например, закутанный в
90рваный серый плед старик нищий,
похожий на Дон-Кихота, застывший перед
картинами Делакруа, не может не
броситься в глаза. Посетители тоже как
будто ничего не замечают. Они только
95стараются поскорее пройти мимо
безмолвных и неподвижных нищих.
Особенно мне запомнилась маленькая
старушка. Она виновато улыбалась и
время от времени начинала озабоченно
100рыться в потертой сумочке, хотя было
совершенно ясно, что в ней нет ничего,
кроме старого, рваного платочка.
Старушка вытирала этим платком
слезящиеся глаза. В них было столько
105стыдливого горя, что, должно быть, у
многих посетителей Лувра сжималось
сердце.
Ноги у старушки заметно дрожали, но
она боялась сойти с калориферной
110решетки, чтобы её тотчас же не занял
другой. Пожилая художница стояла
невдалеке за мольбертом и писала копию
с картины Боттичелли. Художница
решительно подошла к стене, где стояли
115стулья с бархатными сиденьями,
перенесла один тяжелый стул к
калориферу и строго сказала старушке:
– Садитесь!
– Мерси, мадам, – пробормотала
120старушка, неуверенно села и вдруг низко
нагнулась – так низко, что издали
казалось, будто она касается головой
своих колен.
Художница вернулась к своему
125мольберту. Служитель пристально следил
за этой сценой, но не двинулся с места.
Болезненная красивая женщина с
мальчиком лет восьми шла впереди меня.
Она наклонилась к мальчику и что-то ему
130сказала. Мальчик подбежал к художнице,
поклонился ей в спину, шаркнул ногой и
звонко сказал:
– Мерси, мадам!
Художница, не оборачиваясь, кивнула.
135Мальчик бросился к матери и прижался к
ее руке. Глаза у него сияли так, будто он
совершил геройский поступок. Очевидно,
это было действительно так. Он совершил
маленький великодушный поступок и,
140должно быть, пережил то состояние,
когда мы со вздохом говорим, что «гора
свалилась с плеч».
Я шел мимо нищих и думал, что перед
этим зрелищем человеческой нищеты и
145горя должны были померкнуть все
мировые шедевры Лувра и что можно
было бы отнестись к ним даже с
некоторой враждебностью.
Но таково светлое могущество
150искусства, что ничто не в силах омрачить
его. Мраморные богини нежно склоняли
головы, смущенные своей сияющей
наготой и восхищенными взглядами
людей. Слова восторга звучали вокруг на
155многих языках.
Шедевры кисти и резца, мысли и
воображения! Шедевры поэзии! Среди них
– лермонтовское «Завещание». Но ведь
почти все стихи Лермонтова – шедевры.
160Кроме стихотворных шедевров, он оставил
нам и прозаические. Они наполнены, как и
стихи, жаром его души. Он сетовал, что
безнадежно растратил этот жар в великой
пустыне своего одиночества.
165Так он думал. Но время показало, что он
не бросил на ветер ни одной крупицы
этого жара. Многие поколения будут
любить каждую строчку этого
бесстрашного и в бою и в поэзии,
170некрасивого и насмешливого офицера.
Наша любовь к нему – как возврат
нежности.